Сапронов Тимофей Владимирович - Биография

Сапронов Тимофей Владимирович

Сапронов Т. В. (1887—1939; автобиография). — Как сейчас помню 1891—92 голодные годы (мне тогда было 4—5 лет). Кирпичная с потолком, но без крыши, с побитыми стеклами избенка, кругом "ни кола, ни двора", и лишь к этой избенке прислонился шалашишко — это ночлег каким-то путем уцелевшей и съевшей солому крыши клячи; больше не только скотины, но и курицы не было. Вдруг ночью раздадутся раскаты грома, польется дождь, мать и отец прячутся в откосах двери избы, детишки (их было семь) в откосах окон. Журчанье воды, шлепанье с потолка "водопадов", раскаты грома сливаются с криком, писком детишек и с грозными окриками — "замолчать м..." — отца. Сквозь все это изредка слышится всхлипывание матери и робкие просьбы: "Володя, не ругайся, не гневи бога". Своего хлеба, даже из лебеды, не было, купить не на что, "выдачка" (помощь голодающим) остается у старосты и его приближенных кулаков.

Запрягаем клячу и едем, во главе с матерью, побираться.

Выбираемся из дому ночью — стыдно.

Выезжаем в поле и тут прорывается наружу накопившееся материнское горе. Под стук колес разбитого рыдвана раздаются причитанья: "И ми-и-лы-е детушки, зачем я вас столько народила, на горюшко великое, и что же вас господь батюшка не возьмет от меня горемычной". А вот большой базар города Мценска.

Отпряженная кляча жует солому.

Нас окружила тесным кольцом толпа зевак, слышатся голоса: "Смотрите, смотрите! Как хорошо пляшет девочка побирушки". Это плясала моя трехлетняя сестренка и картавеньким язычком "тачала приказки". Одни насмехались, другие умилялись таким зрелищем, третьи набожно крестились и бросали ей "трынки" и "семерки" (1—2 коп.). А где же мать? Она забилась в угол рыдвана и тихо всхлипывает.

Нагрянула "карючка", люди мрут как мухи, их таскают на кладбище и переливают известкой.

По деревне ходят "душегубы" (санитарные отряды), "отравляют народ". Вдруг схватила "карючка" мою мать. Она ломает себе руки и ноги, от боли корчится в клубок и издает дикие вопли. А отец на нее орет: "Замолчи м..., а то услышат, придут и отравят.

Наплодила цельную дюжину, а сама издыхать хочешь.

Что я с ними буду делать?" — не унимается отец. Отец таки "не дал" умереть матери.

Целую неделю не пускали никого к себе в дом и говорили, что матери нет дома, она ушла в гости. А в это время рвали крапиву, парили ее в чугуне и горячей крапивой обкладывали мать. Она выздоровела.

Медицина была посрамлена.

После голодных годов в семье положение мало чем изменилось.

Отец находился всегда запроданным за пуд муки, за воз соломы, попу, местному помещику и деревенскому кулаку, поэтому небольшой наш посев убирался с поля после того, как отец отработает у своих заимодавцев, т. е. тогда, когда хлеб на корню наполовину осыпался или подгнивал от дождей.

Таким образом многодетная семья с новины оставалась без хлеба, и снова шли в продажу отец, старшие братья и сестры, и отдавались в залог последние полосы земли и добришко из материнского сундука.

На почве голода и других недостатков у нас в семье происходили частые скандалы, ссоры, побои отцом детей и их истощенной и больной матери.

Семи лет я пошел в школу, где за рваный вид моей одежонки подвергался насмешкам, а иногда и побоям, и имел кличку "побирушка". Вскоре, однако, у меня оказалось много защитников из детей богатых за мои подсказывания им во время уроков.

С восьми лет я был отдан пасти скотину, а двенадцатилетним мальчиком был увезен местной помещицей (графиней Левшиной) в Питер, где и пробыл целый год бесплатно, из-за куска хлеба обслуживая барскую семью. Когда же 13-летний мальчик потребовал оплаты своего труда, он, как "неблагодарный", был отправлен разгневанной барыней на родину.

С детства меня пичкали писаниями о "житиях святых", и я ими зачитывался и был до фанатичности набожен, за что мать ожидала и для себя награды в "царствии божием". В Питере меня таскали по церквам, монастырям, "мощам" и "святым могилкам". Но наряду с этим "еретик"-швейцар снабжал меня такими книжонками, которые переворачивали в моей голове все понятия о боге, а тут еще усиленные слухи и разговоры о "бунтах" на Обуховском, Семенниковском и др. заводах.

Воочию я наблюдал многочисленные манифестации студентов и их схватки с полицией (зима 1900—1901 гг.) и невольно себе задавал вопрос: "почему?". А швейцар мне разъяснял, что нет бога, а есть люди богатые и бедные, которые ведут между собою борьбу.

Царь и жандармы на стороне богатых.

Этот швейцар (Малинин) впервые пошатнул во мне веру в бога. Вернувшись из Питера, я еще одно лето пас скотину у местного помещика, а затем с 15-ти лет поступил к подрядчику малярных работ и выполнял эту работу до Февральской революции.

В промежутках перерыва строительного сезона я работал на фабриках, был грузчиком, дворником и проч. В 1905 г приезжаю в Москву и попадаю в водоворот революционного движения.

Революция с ее многочисленной революционной литературой, массовыми демонстрациями и митингами произвела во мне сильный идеологический переворот, и я принимаю участие в уличных демонстрациях и массовках, хотя и не осознавая цели и задачи отдельных политических партий и глубокий смысл их взаимной борьбы.

Осмысливать политические события я начал после подавления революции.

Связался с группой большевиков абрикосовских и динговских рабочих.

Вскоре группа распалась, часть ее — Янин и другие за "эксы" пошли на каторгу.

В 1907 г. у меня в моем отсутствии был первый обыск, и за найденную литературу и кое-что из оружия арестовали и выслали из Москвы моего брата, так как он заявил, что все найденное принадлежит ему. В 1907 г. я вступаю в союз строителей, но он вскоре был закрыт градоначальником, а работники частью разбежались, частью были арестованы.

Напрасны были в годы реакции мои поиски какой-либо организации среди строительных рабочих, и мне ни чего не оставалось, как только работать над собой. Из литературы у меня были: "Эрфуртская программа", "Нищета философии", кое-что Лассаля, всего 5—6 брошюрок.

Прочитывал я их по нескольку раз, многого не понимал, и спросить было не у кого. В 1912 г., когда снова началось рабочее движение, получив в помощь газету "Правда", я начал усиленную работу по организации строительных рабочих.

Прежде всего были созданы профессиональные, а затем партийные группы.

Долго нам не удавалось получить связи, и мне без посторонней помощи приходилось не только организовывать группы, но и выступать на них в качестве пропагандиста.

Накануне войны нам удалось легализовать союз строителей, который занял резкую антивоенную позицию, и вскоре из его членов выделяется несколько десятков человек большевистской организации.

По нашей инициативе после объявления войны восстанавливается нелегальное Центральное бюро профессиональных союзов и инициативная группа большевиков городского района.

Почти все годы войны я живу нелегально, работая в Москве, Ленинграде, Саратове, Нижнем и в Туле. Участвовал в руководящих органах партийных организаций этих городов (кроме Тулы). Февральская революция застает меня в Тушине, где я активно участвую в организации фабрично-заводских комитетов, сельских, волостных и районного советов и партийных ячеек. Одновременно с этим работал в московском городском и губернском советах, губернском комитете большевиков и в других партийных, профессиональных, советских и земских органах.

Оттуда же был избран в учредилку.

После Октябрьской революции и до конца 1919 г. я был председателем московского губисполкома.

По чисто специфическим условиям работы в соприкосновении с центральными учреждениями мне еще в 1918 г. пришлось столкнуться с отрицательными сторонами главкизма и одному из первых пришлось начать борьбу против главкистского бюрократизма.

На седьмом Съезде Советов моя точка зрения (против главкизма за горизонтальное строительство советов и их отделов) поддерживается всеми местами против центральных учреждений и одерживает верх, выразившись в постановлении 7-го Съезда Советов о советском строительстве, одобренном 9-м съездом партии.

Мною были выдвинуты проекты постановлений о советском строительстве на 8-м и 9-м Съездах Советов, и ими были приняты. (Часть моих статей и докладов по этому вопросу составляет сборник "Статьи и доклады по организационным вопросам партийного и советского строительства, изданный при моск. комитете в 1920 г.). В годы революции я состоял в партийных и советских губернских руководящих органах Московской, Петроградской, Харьковской и Самарской губерний, был секретарем Уралбюро ЦК РКП, членом ЦК РКП, председателем Малого Совнаркома, членом ВЦИК и его президиума, председателем Главкомгосора и работал в ряде других центральных и местных партийных, советских, хозяйственных и профессиональных органов.

Будучи секретарем ВЦИК, я много работал над упрощением и удешевлением советского аппарата в центре и на местах.

По этому вопросу я был докладчиком на сессиях ВЦИК и являюсь автором проектов постановлений этих сессий об упрощении и удешевлении губернских и уездных советских аппаратов. [В 1920 один из лидеров группы "Демократического централизма", в 1925—27 группы "15". В 1927 исключен из партии.

Репрессирован.] {Гранат}